Геям и лесбиянкам России придется выползти на свет

Лесбиянки России лишились права на вагинальную свободу

Не успела Госдума РФ принять закон, хоть в какой-то незначительной мере ограничивающих разнузданную пропаганду педерастии, лесбиянства и прочей содомии, как российские провокаторы (продажные грантоеды) от ЛГБТ уже гонят народ на баррикады. Вот «перл» одной такой дамочки-лесби — сексэкстремистки!

«Пора выйти из туалетного подполья!» -наверное, не мне к этому призывать. Я сама слишком долго и слишком перед многими молчала. И всё ещё продолжаю молчать перед многими.

Потому что так проще. Потому что так тише. Потому что я знаю этот ужас загнанной лисицы в момент, когда завираешься и допускаешь фатальную ошибку в игре «да, у меня есть парень».

Когда кто-то говорит, что всех этих омерзительных больных извращенцев надо перестрелять — и ты сосредоточенно делаешь вид, что тебя здесь нет. Нет в этой комнате, в этом городе, на этой планете.

Когда этот кто-то — твой друг, твой сосед по квартире, твой учитель. Твоя мать.

Когда единственное в жизни, в чем ты можешь быть уверен на сто процентов, это — все они будут ненавидеть тебя, когда узнают, кто ты есть на самом деле. Я знаю. И всё равно я хочу вас попросить об одной очень важной и страшной вещи. Я хочу попросить вас сказать, что вы существуете. И вы здесь. В этой комнате. На этой планете.

Лесбиянки России лишились права на вагинальную свободу

Если хотя бы одному человеку вы сможете объяснить, чего же такого не хватает этим, почему им не сидится тихо в своих подвалах с такими же озабоченными моральными уродами, почему им нужны какие-то там права, почему они, черт возьми, вообще смеют считать себя равными нормальным людям — если вы сможете объяснить это хотя бы одному человеку на свете, тогда ваша жизнь уже будет чего-то стоить.

Ведь на самом деле суть не в законе, не в правительстве и не в системе. Это всегда только вершина айсберга. Потому что не система строчит в жж лгбт-активистки Елены Костюченко оскорбительные комментарии и угрозы. Не система радостно выкрикивает воинственные нецензурные лозунги, которые нельзя привести в СМИ. Не система пыталась изнасиловать мою знакомую, чтобы она «почувствовала настоящую мужскую силу» и «выбросила дурь из головы». И не система сломала моему другу два ребра, обосновав это тем, что на его «бабские тряпки» противно смотреть.

Это не система, это люди. Слова Довлатова «Мы без конца ругаем товарища Сталина и, разумеется, за дело. И всё же я хочу спросить: кто написал четыре миллиона доносов?» заездили уже до неприличия, однако в них и заключается страшная правда. Знаете, что самое страшное в гомофобии? Недооценивать её масштабы. Гомофобия — это не только имитирующие бурную деятельность чиновники, пропитые «реальные пацаны» в футболках «ЯРУССКИЙ» и гиперактивные провинциальные домохозяйки. Это твои однокурсники, которые закончили гимназию с золотой медалью и увлекаются пленочной фотографией — будущие нанотехнологи, хирурги, пиар-менеджеры, веб-дизайнеры и редакторы «Афиши», «обеспеченная городская молодёжь, интересующаяся элитарной зарубежной культурой и искусством». Это молодые и перспективные кандидаты наук с двумя высшими. Это твой отец, человек с безупречным вкусом, научивший тебя любить Арету Франклин и фильмы Тарковского. Это я открываю на сайте «The Village» статью, затрагивающую тему ЛГБТ, и в комментариях к ней я вижу слова, которые мог бы проорать, разбивая бутылку о мою голову, мужчина, которого целевая аудитория «The Village» явно поставила бы ниже себя по уровню интеллекта. К счастью, эти люди за экраном, и у них нет в руках бутылки. Только слова тоже могут делать больно. Так больно, что я не могу привыкнуть к ним уже много-много лет. Мне всё еще хочется подходить к людям, заглядывать им в глаза и спрашивать, за что они так ненавидят меня.

Больше года назад, когда все эти законодательные инициативы только начинаются в Петербурге, мы встречаемся с моим старым лицейским другом Д. в маленьком кафе на Китай-городе, чтобы поплакать друг другу в плечо.

И Д. говорит мне, что мы должны выйти из шкафа. Что мы должны сжать зубы и пройти через унижение, ужас и боль, через потерю близких, которые отвернутся от нас, через «мама отправит меня в психушку». Что мы должны показать миру себя. Показать, что мы существуем в реальности, а не в телерепортажах из параллельного мира про парады в розовых перьях. Мы их соседи, их племянники, их друзья. Их способные мальчики и примерные девочки, которых ставили в пример одноклассникам. Мы их коллеги по работе. Мы улыбчивые приятельницы из клуба любителей кошек. Мы друзья их детей. Мы их дети. Он говорит, что только так мы сможем чего-то добиться. Не отгораживаясь в закрытом сообществе и ведя двойную жизнь, а честно рассказывая о себе. Он говорит, что однажды все поймут, что мы — совершенно обычные люди. Не монстры, не оборотни, не инопланетяне, не шизофреники и не прокаженные. Обычные люди, веселые, грустные, злые, добрые, умные, пустые, дружелюбные, застенчивые, влюбленные… Я улыбаюсь его порывистым жестам и грустно качаю головой. Д. обладает тем самым «редкостным даром надежды», о котором говорится в «Великом Гэтсби», безграничной верой в свои силы и в счастье, которое непременно настанет. И безграничной верой в людей тоже. Мне же кажется, что мы не можем ничего изменить, остается только поплотнее захлопнуть свою раковину и поглубже закопаться в донный ил.

Когда мы собираемся уходить, к нам подходит девочка-официантка, тоненькая блондинка в круглых очках, которая незаметно крутилась рядом с нашим столиком чуть дольше, чем это было нужно на самом деле. Она смущенно спрашивает, не может ли она пойти с нами, потому что она как раз закончила смену и очень хочет с нами поговорить. Мы идём по тёмным переулкам под ватными хлопьями мокрого снега, и девочка рассказывает, что приехала в Москву недавно, учится в медицинском, подрабатывает немножко вечерами и тратит все деньги на холсты, краски и кисти — на самом деле она всегда мечтала стать художницей, только родители не позволили, потому что «это не профессия». Мы рассказываем про свою учебу, про разочарования и мечты, говорим про художников, про выставки, Д. на ходу выдирает листок из блокнота, корябает на нем фамилии каких-то тицианов нашего времени и с настоятельными рекомендациями отдает девушке. Я наблюдаю за сменой выражений ее лица и понимаю, что всё это время она пытается подобрать слова для чего-то важного. Когда мы останавливаемся у входа в метро, чтобы попрощаться, она, наконец, решается. Простите, говорит она, я просто хотела сказать, я подслушивала ваш разговор, там, за столиком, мне стыдно, но я не могла перестать, я впервые встретила таких (с запинкой) людей. Гомосексуалов, подсказываем мы. Совсем нестрашное слово, правда? Настоящих, живых, с этой планеты, не зеленых и не в крапинку.

Смеёмся. По-дурацки замолкаем. Ветер усиливается, снег колет щеки, я начинаю дрожать, и Д. накидывает на меня свой шарф. Девушка смотрит на нас со странным волнением и вдруг выпаливает, что всегда слышала про каких-то больных извращенцев, а тут мы — обычные молодые ребята, такие классные, такие интересные, такие красивые, и как ей жаль, что всё так происходит в нашей стране, что так неправильно и так жестоко, и как вообще люди могут думать что-то дурное о нас только потому, что каждый из нас полюбил человека одного с ним пола, и…

Когда мы расходимся, неловко обнявшись на прощание, я с удивлением замечаю, что слезы всё ещё текут у меня из глаз. Д. смотрит вдаль, поверх огней, поверх улицы, поверх города и тихо улыбается.

Взято отсюда